Владимир Богомолов, мастер спорта СССР

Почему я не стал Харламовым

Страницы: 1 2 3 4

Накрапывает нудный дождик. С мешками хоккейной амуниции мы стоим на перроне минского вокзала нахохлившиеся, как воробьи. Нам бы радоваться от души — ведь юниоры ЦСКА только что стали лучшими в стране. Но правому крайнему Валере Лопину, левому крайнему Валере Харламову и мне грустно. Позади семь лет жизни. И вот настал день, когда три параллельные прямые подошли к шлагбауму, который не перед всеми открывается.

Две недели назад на этом же перроне, когда мы приехали на чемпионат страны среди юниоров, я был преисполнен радужных надежд. Все, как говорится, было при мне. И рост, и сила, и техника, и сообразительность. И отношение к спорту серьезное. Авторитетом пользовался (Анатолий Владимирович Тарасов однажды поинтересовался у наших тренеров: «Кто у вас капитан?» Ответили: «Богомолов». — «А комсорг кто?» Ответили: «Богомолов». Тарасов развел руками: «Что ж это вы, братцы, всю власть в одни руки отдали?»). Добрые слова в свой адрес слышал. Чего еще желать парню «на выданье»? Прямая дорога во взрослый хоккей.

Подходит к нашей тройке Виталий Георгиевич Ерфилов и как будто приговор зачитывает: «Тебя не оставляют (это мне). Оставляют Смолина. А тебя хотят попробовать (это Харламову)».

Я растерян, огорчен. Но несчастным себя не чувствую. Жаль, конечно, что в ЦСКА не взяли. Но ведь жизнь продолжается.

Там же, у вагона скорого поезда «Минск — Москва», получили мы предложение от Николая Михайловича Сологубова, который был для нас почти как бог и который вручал мне накануне приз лучшего нападающего:
— Чего носы повесили? Ребята, давай всем звеном ко мне в Пензу. Условия там подходящие (Сологубова пригласили руководить «Дизелистом»).

Совещались мы не долго. Ребята к моему мнению прислушивались, поэтому, согласись я, и не исключено, что уехали бы. Трудно сказать, как бы тогда у каждого судьба сложилась. Подумал: в институт поступил, учусь охотно, хоккей люблю, ну так попробую силы еще где-нибудь. Почему обязательно в Пензе? Четкого ответа ребята от меня так и не дождались.

Проводница напомнила, что до отхода поезда осталось две минуты — пора в вагон заходить. С этого момента каждый из нас пойдет своим путем: Харламов будет становиться Харламовым, Лопин — трудиться на заводе и выступать за свою хоккейную команду, я — играть за команду мастеров, играть на хорошем, а точнее, на среднем уровне, ни на минуту не оставляя мысли о тренерстве.

За окном замелькали окраины города. Так мы все вместе перешагнули из юности во взрослую жизнь. Нет, я не завидовал Валере Харламову. Просто хотелось разобраться, почему не меня или хотя бы не нас двоих, а его одного из звена присмотрели тренеры команды мастеров. Мысленно прокрутил финал юниорского первенства страны.

Итак, слева от меня всегда играл Валерка Харламов. Нормально играл. И все. А в Минске совершенно неожиданно увидел нового Харламова. В предпоследнем матче я упал за воротами и наткнулся на конек. «Легко отделался, повезло», — повторял доктор, накладывая швы. Выступать, однако, запретил. На финал я, капитан, вывел команду, отыграл несколько смен, и Борис Павлович Кулагин снял меня с игры, понимая серьезность травмы.

Наша скамейка была дальней по отношению к чужой зоне, поэтому, когда там появлялся Харламов, сразу хотелось привстать, чтобы все рассмотреть. С шайбой на крюке клюшки выбирался он из углов площадки, где сражались сразу несколько игроков, уходил в центр и выдавал острейшие пасы или атаковал ворота сам. Три или четыре гола забил.

Играя сам — перемещаясь, открываясь, кого-то отвлекая, угрожая воротам, я наверняка упускал из виду важные детали, а вынужденно став зрителем, был изумлен: как же лихо можно выходить из углов площадки?! До чего же здорово играет Валера!

Играли азартно, самозабвенно не только потому, что сильно было желание пробиться в команду мастеров. Было еще одно обстоятельство. В те дни в Ярославле проходил первый чемпионат Европы среди юниоров. Были там и Шадрин из «Спартака», и Федоров из «Крыльев Советов», и наши Лутченко, Ноздрин, Поляков, Блинов, вратарь Полупанов. Они там были, а мы нет. Это раззадоривало: их взяли — значит, считают сильнее.