Один день в роли рекордсмена мира

За мной прыгал Виркола. 135 метров не давали ему возможности стать лидером в первом круге. Но зато Квек во втором круге улучшил мой результат, прыгнув на 149 метров. После него хорошо оттолкнулся и великолепно летел Матоуш; он первым на новом трамплине прыгнул на метр дальше мирового рекорда—151 метр, но упал. Во втором круге дальность меня подвела — всего лишь 130 метров. Второй круг практически закрывал Виркола. Через двадцать один год мировой рекорд вернулся опять в Планицу. Прыжок Вирколы на 156 метров стал этим новым мировым рекордом!

В субботу шуму было больше. Я повторил вчерашний рекорд Вирколы —156 метров, новый чехословацкий рекорд! Прыгни я на метр больше, был бы мировым рекордсменом. Друзья и соперники поздравляли меня. Но это было не то. Повторить рекорд — не значит побить его. Зато Виркола через несколько минут мог сказать: «Мне снова повезло! Я установил мировой рекорд, побив свой предыдущий — 160 метров!»

Зрители ждали новых сенсаций.

Я и Матоуш попробовали удовлетворить их желание. Иозеф приземлился на 143 метрах, но и на этот раз ему не удалось избежать падения. Очередь была за мной...

После толчка я летел, как при катапультировании. Высота, которую я набрал, казалась даже слишком большой и опасной. Но я уже, конечно, не мог реагировать иначе, чем механическим повторением того, что делаю обычно при прыжках метров на восемьдесят. На лице моем, наверное, были написаны удивление и страх: с довольно большой высоты я увидел отметку, обозначающую 120 метров, теперь я приближался к 160 метрам — мировому рекорду Вирколы. Я уже не смог различить, приземлюсь ли за черту 160 метров или перед ней. Однако чувство прыгуна подсказало, что это самый дальний прыжок в Планице, возможно, и мировой рекорд. И я должен удержаться на ногах, не упасть!

Скорость при приземлении у меня была 134 километра в час. При этой скорости оставались буквально доли секунды для того, чтобы переменить позицию перед приземлением. Малейшее опоздание или опережение в приземлении влечет за собой разницу в несколько метров, не говоря уже о возрастающей опасности падения.

Не могу комментировать свое приземление. Я почувствовал его на собственных костях, но все-таки я не видел его. Друзья утверждали, что оно было безопасным, без единого признака падения. И судьи могли быть довольны, хотя во время установления мирового рекорда стиль прыжка решает немногое, главное — это не упасть! Вытолкнув лыжи вперед, я выругался. Толчок был ужасно сильным. Удар лыж о снег был похож на взрыв гранаты. Я почувствовал такую боль, как будто упал с большой высоты без лыж прямо на бетон, но пришлось терпеть. Зрители ликовали, я их слышал еще до того, как остановился! Да, это был мировой рекорд—164 метра!

Меня охватило чувство радости, которое можно было сравнить лишь с пережитым волнением при известии о рождении детей — Верочки и Иржика и с чувством радости во время олимпийской победы в Гренобле. Сразу же после прыжка мне пришлось отвечать друзьям и журналистам на вопросы о рекордном полете. У меня и времени не было подумать, чем можно объяснить мой рекорд. На мой взгляд, отталкивание у меня было таким же, как и при прыжках на двадцать метров короче, полет— обычным, разница была лишь в высоте полета. Журналисты были разочарованы: им хотелось услышать целую сагу о пережитых секундах в воздухе, а вместо этого приходилось выслушивать мои нерешительные ответы на вопрос, чем именно этот прыжок был более совершенным, чем все предыдущие в Планице.

После моего рекорда заботой телевизионных репортеров было показать на экране одновременно меня и Брадля. Им не пришлось слишком стараться. Прыгун, первым в истории лыжного спорта преодолевший стометровую границу, сам подошел ко мне с поздравлениями.